kotmusico (kotmusico) wrote,
kotmusico
kotmusico

Categories:

Встреча иерархов со Сталиным в Кремле...


Профессор А.К. Светозарский о том, как во время войны была легализована Церковь



4 сентября 1943 года в Кремле состоялась тайная встреча митрополитов Сергия (Страгородского), Алексия (Симанского) и Николая (Ярушевича) с И.В. Сталиным. В результате положение Церкви значительно облегчилось: власти разрешили открыть часть церквей, монастырей и даже семинарий, издавать официальный журнал Московской Патриархии и наконец-то избрать Патриарха. Чем была вызвана такая перемена? Зачемгосударство наладило отношения с верующими? Вокруг этой встречи сложилось множество мифов.
В разговоре с профессором Московской духовной академии Алексеем Константиновичем Светозарским мы попытались разобраться, почему они возникают, каковы были действительные предпосылки этой памятной встречи, почему государству вдруг стало невыгодно поддерживать обновленцев, но выгодно – легализовать Русскую Православную Церковь и каковы были масштабы этой «оттепели».


Алексей Константинович, прежде чем говорить о встрече в Кремле,
давайте рассмотрим, каково было положение Церкви в СССР к 1943 году? Насколько неожиданны были те перемены, которые произошли 4 сентября?

– К 1943 году продолжали действовать немногие незакрытые храмы, как
правило, в небольших городах. Территории, где церковная жизнь
сохранялась, – а это земли, присоединенные к СССР в 1939–1940-х годах,
– оказались под немецкой оккупацией, то есть опять Церковь была
примерно в таком же положении, как до войны. С той существенной
разницей, что с началом Великой Отечественной войны прекратилась
атеистическая пропаганда. С
началом войны Церковь развернула очень активную патриотическую работу в лице своих иерархов, духовенства и прихожан: собирались средства для армии, на нужды сирот и детей воюющих бойцов и командиров.
И первой ласточкой того, что что-то может поменяться, стал такой факт:

Сталин положительно откликнулся на просьбу митрополита Сергия об открытии счета для сбора Церковью пожертвований. Телеграмму с этой просьбой владыка направил Сталину 5 января 1943 года.
Потом в советской прессе была напечатана ответная телеграмма Сталина с просьбой передать привет и благодарность Красной Армии духовенству Русской Православной Церкви. Счет был открыт, и таким образом за
Церковью как централизованной структурой были признаны хотя и ограниченные, но всё же права юридического лица. Впервые с 1918 года!

Другими словами, патриотизм духовенства, Церкви сыграл серьезную роль? Поддержав свой народ, Церковь поддержала и государство, которое еще недавно провозглашало «безбожные пятилетки»…

– Да. Но, на мой взгляд, изменение политики государства в отношении Церкви и ее причины надо рассматривать в гораздо более широком контексте.

Обычно считается, что изменения начались с 1936 года, с того момента, когда Сталин оказался единоличным правителем при всей видимости коллегиальности. Действительно, к тому моменту он расправился с теми, кого считал конкурентами, и смог проводить ту политику, которую хотел. В каком-то смысле эта политика была реставраторской по отношению ко многим институтам старой России.

Мы с этим уже не сталкивались, но многие люди старшего поколения, с которыми приходилось общаться, помнят, какие чудовищные эксперименты проводились в школах со всякими бригадными методами обучения, какие эксперименты проводились над семьей и нравственностью, ведь предлагалось семью упразднить вообще. Был необычайно легок развод, функционировали общества «Долой стыд»… Сталину, как консерватору, это не нравилось. При том что он начинал как революционер-романтик, потом он этих романтиков, своих сподвижников, безжалостно уничтожил… У него были более традиционные представления о морали.

Теперь развестись стало уже не так просто. Школы в народе называли сталинскими гимназиями. Во время войны под видом Суворовских и Нахимовских училищ фактически возродились кадетские корпуса. В армии было введено единоначалие, введена форма традиционного образца: но не просто на людей надели погоны – стали другими отношения, которые уже не напоминали товарищеские вне строя, это были отношения строго служебные, подчиненные строгой воинской дисциплине. Произошла реабилитация классиков русской литературы (хоть и с разделением их на прогрессивных и ретроградных) – у меня сохранился, например, сборник С. Есенина, выпущенный еще при жизни Сталина, в 1952 году. Русская история вновь преподавалась в школах – а ведь страшно даже представить, что говорилось об истории нашего Отечества до этого! Да, понятно, что во всем этом было новое содержание; понятно, что эти учреждения должны были служить новому строю; понятно, что никаких уступок в области марксистской идеологии быть не могло… Но, тем не менее, это была явная уступка. Тексты классиков, хотя и порой изуродованные цензурой, говорили сами за себя, детей учили на примерах русских национальных героев, потихонечку возвращались в круг научных и общественных интересов культурные ценности, укорененные в христианской традиции. Восстанавливалась связь времен. И это был уж явно не путь Ленина и Троцкого.

Что же касается поддержки государства, объявлявшего «безбожные пятилетки», то мы, похоже, часто забываем, что другого-то не было. И другой армии, способной противостоять врагу, кроме Красной Армии, просто не было. А за митрополитом Сергием – многомиллионная паства, которая в этом суровом государстве живет и на защиту этого государства надеется. И теперь, когда враг на нашей земле, берет в руки оружие и встает к станкам на заводах, чтобы в нескончаемых трудовых вахтах ковать победный меч. И потому в первый же день войны митрополит Сергий благословляет от имени Церкви предстоящий всенародный подвиг. Митрополит, а впоследствии Святейший Патриарх Сергий обладал огромным духовным и жизненным опытом. Пережил несколько войн и три революции, терял близких, пребывал в узах. И он хорошо понимал, что страдания не только обжигают болью, но часто приводят к очищению, к благим внутренним переменам в душе человека, в самой атмосфере общества. Недаром же в своем слове на молебне о победе русского воинства (Красной Армии), произнесенном 26 июня 1941 года в Богоявленском соборе, он говорит об очистительной военной грозе… Может быть, стоит над этим задуматься?


Верующие во время войны. Фото: Life

– Но террор продолжался, и Церкви до войны делать уступки никто не собирался?

– До 1941 года Церковь не попадала в поле реставраторской деятельности сталинского руководства, но обстоятельства тяжелые, военные привели, наверное, к тому, что Сталин решил дать Церкви прописку в советском обществе: найти законодательную базу для этого, найти тот орган, который будет Церковь контролировать.

Даже перед началом войны политика в отношении Церкви уже несколько меняется: на присоединенных территориях – в Западной Украине, Западной Белоруссии, на Буковине, в Прибалтике – церковная жизнь не разрушается до основания. Если духовенство и подвергалось гонениям, то они не носили характер массового физического уничтожения, как в годы Большого террора. И ликвидируются те моменты, которые совсем невозможны при советской жизни: братства, дамские приходские общества, периодика, церковные типографии – их никаких не было, кроме государственных. Там было более мягкое отношение к религии, потому что власти не желали вызывать дополнительное недовольство жителей этих территорий.


– В войну эти территории были оккупированы немцами, там стали открываться храмы. Действительно ли Сталин опасался, что после их возращения в состав СССР население взбунтуется против их закрытия?

– Я думаю, что этот вопрос надо рассматривать в общем контексте изменения политики государства в отношении Церкви. Конечно, на этих территориях при оккупации немцами было открыто наибольшее количество храмов. Часть из них, кстати, была закрыта после их освобождения: было специальное постановление, оно соблюдалось – закрывали такие храмы, которые до войны находились в ведении государства: переоборудованные в клубы, детские сады, какие-то учреждения.

А боялся Сталин бунтов или нет? Думаю, что этот фактор очень сильно преувеличен. Документальных свидетельств таких опасений нет. Ну что такое в советское время обывательские разговоры: «Вот, пришли коммунисты и снова закрыли храмы!»? Если бы это нужно было, то церкви так же легко закрыли бы и в 1944-м, как это было в 1929-м. Но это мое мнение.

Другое дело, что жизнь на оккупированных территориях, о которой советское руководство имело некоторое представление благодаря донесениям, трофейной кинохронике, конечно, должна была на тот момент учитываться – именно в плане корректировки советского курса.


Легализация Церкви – в расчете на помощь Запада?

– Алексей Константинович, все же кардинальные изменения происходят не с началом войны, а в сентябре 1943 года. Как этот шаг связан с событиями, происходившими на фронтах в тот период?

– 1943-й – год переломный. Позади и Сталинград, и Курская дуга. Уже понятно, кто будет победителем, но нужен был Второй фронт. Это очень важный момент! И тут, конечно же, был внешнеполитический расчет, нацеленный на западных союзников. Западные общественные, церковные организации – об этом сейчас много написано – обращались к своим правительствам с требованием оказывать помощь Советскому Союзу в том случае, если положение христиан и вообще представителей разных религий будет как-то изменено в лучшую сторону.

Встреча с иерархами в Кремле происходит перед Тегеранской конференцией, которая состоялась в ноябре – начале декабря 1943 года. А в сентябре быстрыми темпами решается вопрос о воссоздании церковных структур – с прицелом на использование Церкви во внешнеполитических целях для усиления советского влияния. Это так! На это у Сталина были очень большие надежды, которые отчасти, наверное, по большому счету не оправдались.

Еще одна предпосылка – это, конечно, консолидация общества. Сталин, безусловно, имел представление о том, сколько верующих в стране. По данным засекреченной переписи 1937 года, которые были ему известны, он видел явное возрождение церковной жизни. Он видел, что происходит на оккупированных территориях, где немцы не препятствовали развитию церковной жизни – в каких-то ее проявлениях: не нужно думать, что там было все здорово, совсем нет. Сталин понимал, что люди массово идут в храмы, возрождают их.


– Уточните, пожалуйста, каковы были результаты переписи.

– Треть городского и две трети сельского населения положительно ответили на вопрос «Верите ли вы в Бога?»… Понятно, что вера в Бога и принадлежность к определенной конфессии – вопросы разные. Но, тем не менее, показатели-то внушительные. И Сталин это знал. Знал он и другие сведения, которые озвучивал осторожно: это данные о потерях в Великой Отечественной войне. Я не думаю, что он был сентиментальный человек, – он был прагматик, но представлял себе, сколько сирот и вдов осталось. Этим людям нужно было утешение. Думаю, получив некоторое духовное образование, хоть и неполное, Сталин понимал, что лишить этих людей последнего утешения – веры – было бы неразумно. Ведь эти люди продолжали трудиться, проявлять активную жизненную позицию, но государство помочь им материально особо не могло, не могло предоставить какую-то компенсацию, кроме моральной – уважения к памяти павших и т.д. Я думаю, что вполне в духе Сталина решать эту проблему комплексно.

И, конечно, очень важно то, что он ставит конфессии – прежде всего Православную Церковь – под контроль.

В общем, явно было, что встреча, которой посвящена наша беседа, готовилась и с той, и с другой стороны. Она не была неожиданной для наших иерархов. И программа ее была полностью определена 4 сентября в первой половине дня на даче Сталина, где собрались помимо Сталина Берия, Маленков и еще несколько высокопоставленных чекистов.


Чекисты и… митрополиты


Участники встречи со стороны Церкви митрополиты: Алексий (Симанский), Сергий (Страгородский) и Николай (Ярушевич)

– Почему приглашены были именно чекисты? Действительно, ведь все представители власти, присутствовавшие на встрече, так или иначе были связаны с НКВД.

– Потому что это была на тот момент единственная организация, которая занималась Церковью. Иных посреднических или неких наблюдающих структур не существовало, и все материалы были у чекистов. К 4 сентября 1943 года Сталин запросил данные на Г.Г. Карпова, который был им предназначен на пост председателя Совета по делам РПЦ: русский ли он, каково его образование, социальное происхождение, каков послужной список. А, в свою очередь, Карпов подобрал данные на митрополита Сергия (Страгородского) и о положении Церкви. И затем уже была ночная встреча в Кремле. На этой встрече из чекистов присутствовал только Карпов. Сталин и Молотов представляли правительство.


– Из каких источников мы знаем об этой встрече, о том, что на ней происходило?

– Есть протокол, составленный самим Карповым. И есть косвенные воспоминания, переданные, вероятнее всего, митрополитом Николаем (Ярушевичем), отчасти что-то вспоминал митрополит Алексий (Симанский), будущий Патриарх, и эти воспоминания попали в разные источники. В частности, ироничное описание этой встречи есть у известного исследователя Анатолия Эммануиловича Левитина-Краснова. Он своеобразно все это подал, характерным для него образом.


– Церковь на встрече представляли владыка Сергий (Страгородский), владыка Николай (Ярушевич), владыка Алексий (Симанский). Действительно ли это были последние три митрополита Церкви?

– Нет, конечно, в тот момент епископов, находящихся на свободе, было больше. Мы знаем нескольких архиереев, которые служили в храмах, кто-то вообще отходил уже от активной церковной жизни, жил как частное лицо – такие случаи тоже известны.
А
эти иерархи стояли, что называется, у руля и были хорошо известны властям. Скажем, митрополит Николай выполнял особую миссию на территориях присоединенных – в Западной Украине и Западной Белоруссии. Он обладал уже большим авторитетом как очень активный член Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию преступлений немецко-фашистских захватчиков и их сообщников – это было еще до встречи. Митрополит Николай также активно поддерживал Всеславянский антифашистский комитет. Он очень много выступал. В Москве, как правило, какие-то важные события были связаны с его именем, и, видимо, через него происходило налаживание контактов с государством – есть косвенные свидетельства этому.

Митрополит Сергий на тот момент был самым авторитетным иерархом: когда, еще в Ульяновске, собралось архиерейское совещание, оно высказалось о желательности избрания владыки Сергия. Митрополит Алексий прилетел на встречу из Ленинграда, где находился вместе со своей паствой с начала блокады.


Участники всиречи со стороны руководства СССР:
Г.Г. Карпов, И.С. Сталин, В.М. Молотов

– Со стороны власти, кроме Сталина, были Молотов и Карпов. Почему именно они? Какую роль на тот момент они играли во власти?

– Молотов – более чем известное лицо, министр иностранных дел. Точнее – нарком, по терминологии того времени.

Вообще в советское время Сталин основные вопросы, касающиеся Церкви, решал сам, никому не перепоручал. Но церковные вопросы в правительстве курировали также Молотов и Ворошилов, а по партийной линии в ЦК ВКП (б) – Маленков и Жданов. Молотов, например, курировал утверждение программ духовных учебных заведений. А когда началось движение за возвращение святынь – люди ведь узнавали, в каких учреждениях находятся конфискованные мощи святых, части мощей и стали засыпать Патриарха Сергия прошениями, чтобы он посодействовал возвращению мощей верующим, – были опасения, что это вызовет фанатизм. И Карпов предлагает собрать в одном месте мощи и уничтожить. Думаю, их все сожгли бы в каком-нибудь крематории, никаких бы мощей не было. А Молотов пишет: нет. Что им двигало? Благодаря этому мощи сохранились. Это если говорить о человеческом факторе.

Карпова же представили иерархам в качестве главы Совета по делам Русской Православной Церкви – новообразованного органа, призванного осуществлять связь между правительством и Церковью.


Налог на свечи и избрание Патриарха


– Создание Совета по делам Русской Православной Церкви, ее легализация – один из результатов этого совещания. Каковы были другие результаты?

– Повестка дня была определена: ее проработали и затем уже представили митрополитам. Они просили снизить налог на свечи, которые являлись главным источником дохода Церкви. Ставили кадровые вопросы, потому что не было кадров: духовенство было выбито. Конечно, ставился вопрос избрания Патриарха. А также – об открытии органа периодической печати Церкви и об освобождении заключенных священнослужителей. «Составьте список, мы рассмотрим», – сказано было митрополиту Сергию. Он передает список из 26 человек, 24 из них – архиереи, но большинства из них уже нет в живых…

Но интересно отметить: митрополит Сергий включил в этот список не только тех, кто поддерживал его церковную политику, но и противников. Потом он написал письмо, в котором говорил, что не знает, насколько эти люди виноваты: «Я судить не буду, но своим трудом они загладят свою вину». Было вот такое письмо. И очень важно, что он это сделал.


– Говорят, что архиепископа Луку (Войно-Ясенецкого) тогда же вернули из ссылки. Есть такие сведения?

– Формально он считался ссыльным, но работал главным хирургом эвакогоспиталя, его просто переводили: он был в Красноярске, потом уже, в конце войны, в Тамбове, и там уже о его судимости никто не вспоминал. Но он был одним из тех первых иерархов, которые смогли принять участие в церковной жизни.

Поскольку епископат был выбит почти полностью, очень много было архиерейских хиротоний из вдовых протоиереев, кого-то рукополагали из монашествующих, если выжил, – причем это были, как правило, глубокие старцы. Митрополит Сергий призвал своего однокурсника, впоследствии митрополита, Варфоломея (Городцева) к церковному служению, это был уже глубокий старец, но он служил, потому что была такая необходимость в связи со страшными человеческими потерями…


– Насколько широко после встречи стали открываться храмы и семинарии?

– Учебных заведений было довольно много – почти десяток. Семинарии были на Волыни, в Жировицах, открыли семинарию в Саратове, Ставрополе, Москве, Ленинграде, Киеве – в Киеве академию не удалось возродить. При Хрущеве остались только Московская и Ленинградская академии и семинарии и семинария в Одессе – все остальное было закрыто.


– А что было предложено государством другим религиям и конфессиям? В отношении к ним происходят какие-либо перемены?

– Советов было два. Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете народных комиссаров, с 1946 года – при Совете министров СССР. И появившийся 19 мая 1944 года Совет по делам религиозных культов, который возглавил Иван Васильевич Полянский, – этот орган занимался как раз всеми другими конфессиями.

Некий период восстановления органов центрального управления переживают старообрядцы всех ветвей и направлений – они были в ведении Совета по делам религиозных культов.

В 1944 году происходит объединение евангельских христиан и баптистов, в августе 1945-го – присоединение к ним христиан веры евангельской – пятидесятников.


Такими образом, наводится эдакий порядок: все взяты под контроль, перед всеми поставлены задачи внешнеполитического характера – это действительно так. Но самое главное – всё духовенство должно пройти регистрацию. По советскому закону, если уполномоченный по делам религий не дает священнику регистрации, то никакой архиерей никуда его не может назначить. Это самый лучший, с точки зрения власти, механизм контроля.

– Что было с обновленцами в это время?

– Вот это интересно! Обновленцы как раз стали теми, кто остался за пределами новой церковной политики. Как и последователи немногочисленного, но еще существовавшего григорианского раскола, возникшего в 1925 году, – это был раскол чисто иерархический, григорианцы никаких новых идей не выдвигали, клялись в верности Патриарху Тихону. Но иерархия у них была своя – порядка десяти епископов, и кто там только в ней не перебывал.

Обновленцев просто-напросто ликвидировали. Государство лишило их поддержки и взяло курс на поддержку тех, кого именовали староцерковниками, – на поддержку Московской Патриархии. Однако обновленцев… трудоустроили. Тех, кто желал, кого можно было, кто имел какой-то сан до уклонения в раскол… Государство давало понять, что оно заинтересовано в таких кадрах и привыкло их использовать. Да и девать их было особо некуда.

Последняя точка в ликвидации обновленчества – смерть Александра Введенского в 1946 году. Летом он умер, а к осени – полная ликвидация: последний храм обновленцев в Москве перешел Московской Патриархии, хотя отдельные всплески этого течения еще давали о себе знать на местах, но это была уже агония.


– Парадоксально получается: сначала государство всеми силами поддерживает обновленческое движение, потом, когда оно становится не нужно, ликвидирует…

– Действительно, государство больше в них не нуждалось. Да и они к тому времени были уже непопулярны. Троцкий говорил – и это его идея была, – что с самого начала обновленцы просто были тараном, которым разрушали Церковь.

Кстати, вне такого лояльного отношения государства остались и те, кто стоял на позиции непризнания Патриарха Сергия, Патриарха Алексия, – кто именуются «непоминающими». Такие общины какое-то время существовали: так называемая катакомбная церковь, «истинно православная церковь» – за ними наблюдали, периодически подвергали репрессиям, но легализация их, конечно, не коснулась по причине их явной нелояльности режиму. Да они к ней и не стремились. Впрочем, раскаявшихся «непоминающих» принимали в клир Патриархии.


Патриарх Алексий:
«У нас ничего не осталось, кроме Церкви»


Митрополит Ленинградский Алексий. Фото: Life


– Существенные перемены в отношении религии фактически продержались до Хрущева?

– Да, до Хрущева. Более того, надо отдать должное этому механизму, запущенному в 1943 году: с тех пор всё, что обещалось властью, – выполнялось. Иерархов никогда не обманывали. Обещали передать Троице-Сергиеву Лавру – и, да, тяжело, с проволочками, с объективными какими-то трудностями, потому что это было очень непросто, но территория Лавры передавалась. В 1957 году, уже в канун нового наступления на Церковь, власти передали верующим великолепный большой собор Александро-Невской Лавры.

А в 1954-м было принято первое за послевоенный период постановление об атеистической работе, выдержанное в «наступательном духе» и встревожившее иерархию и духовенство.


– Предполагалось восстановить эту работу?

– Конечно. Решили, что «потеряли бдительность». Тогда, в 1954 году, появилось два постановления. В июле – грозное, а в ноябре – более мягкое, фактически упразднявшее предыдущее. Связано это было с противостоянием в верхах. Жесткую линию в отношении религии проталкивали идеологи (Шепилов, Шелепин, Суслов), а остававшаяся у власти старая сталинская гвардия (Молотов, Маленков, Булганин) настаивала на продолжении прежнего курса. Но последние вскоре оказались не у дел. На самую вершину властной пирамиды вознесся Никита Сергеевич Хрущев, с именем которого и связан новый виток антирелигиозной гиперактивности государства.

В 1958 году начинается новое наступление на Церковь, в канун его Церкви передают роскошный собор Александро-Невской Лавры, потому что – давно обещали.

Но тут надо сказать вот о чем: власти вовсе не были так уж добры. Но это было желание людей. Людей, которые не боялись: они организовывали «двадцатки», просили их зарегистрировать, дать им какие-то здания. «Двадцатка» – это минимум членов, необходимых для официального существования религиозной общины. В «двадцатке» был исполнительный орган, староста. Она могла собирать подписи, заявлять о своих нуждах властям через Совет по делам религий. Очень многие заявки не рассматривались, и в этом тоже была своя логика: полагалось определенное количество храмов на населенный пункт. Скажем, в областном городе храмов должно быть два – один в центре и один кладбищенский, например. В райцентре может быть один храм, а может и вовсе не быть – зато может быть в ближайшем селе. Власти считали, смотрели, достаточно ли или нет церквей. Храмы все были переполнены – но, конечно, о создании комфортных условий для верующих, об умножении числа церквей речи не шло. Вот такая была логика.


Тут надо отметить и изматывающую работу Патриарха Алексия (Симанского). Над его письмами Карпову иной и поглумиться не прочь, ведь святитель пишет: «Сердечно преданный вам…», «Дорогой Георгий Григорьевич…» Мол, как всё это ужасно и противно читать. Но вы задумайтесь только, какой крест нес Патриарх, буквально выпрашивая для Церкви ту или иную уступку! Выпрашивая! А что такое для Симанских было просить? Патриарх свою социальную принадлежность помнил до конца дней, ему важно было быть Симанским, но он считал, что так нужно для Церкви.

Почитайте его письма к духовнику владыке Арсению (Стадницкому), недавно опубликованные. Патриарх пишет: «У нас ничего не осталось, кроме Церкви». Для него Февраль был катастрофой, и он должен был просить, налаживать отношения…

Он понимал, что в Патриархии они были, как в курятнике под домом: людей выдергивают по одному, они исчезают и не возвращаются. Поэтому он просто гиперлоялен: понимая, что появляются возможности для верующих, будут открываться храмы, люди будут причащаться, восстановятся духовные школы (Московскую он особенно любил – это его школа). Его труд был огромен. Он подробно расписывал, что Карпову делать, и тот его слушал. «Когда вас ждать?» – он очень пунктуальным был, у него всё буквально по полочкам было разложено!

И представьте себе, что даже на личных торжествах Патриарх Алексий и близкие ему люди не могли себе позволить сказать лишнего, потому что все время на всех обедах присутствовал Карпов. «Приезжайте к Литургии или уже прямо к обеду» – и Карпов должен был выстаивать Литургию в Лавре, потом должен быть на обеде… Это может показаться мелочью, но это не мелочь. За всеми этими мелочами – огромный труд Патриарха. Читать об этом периоде Церкви очень интересно: словно детектив.

Святейший Патриарх Алексий I (Симанский) и Председатель Совета по делам Русской Православной церкви Г.Г. Карпов


– Карпова однопартийцы впоследствии обвиняли в том, что он вместо контроля за Церковью фактически был блюстителем ее интересов. Так ли это?

– Карпов на самом деле был поставлен в такое двойственное положение, как и вообще вся эта организация – Совет по делам РПЦ. Как не помогать Церкви, если ты посредник? Просят, скажем, гвозди. Их же нельзя пойти и купить на рынке просто так! Кровельное железо, бумага для «Журнала Московской Патриархии»… – все это идет через Совет по делам РПЦ. Ну как же он может не помогать?


– Другими словами, Совет и надзирал, и оказывал содействие?

– Да. Он держал в жестких рамках Церковь, определял, что целесообразно, что нет, решал такие вопросы, как, например, принимать ли Патриарху Сергию приглашение о визите в Англию или нет. Конечно, это предполагало двойственное положение…

Первый неприятный для Карпова момент случился в 1949 году – проверка Совета по делам РПЦ, доклад Шипилова, который заведовал делом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и этой проверкой занимался. Это был удар по Карпову. С этим моментом связывают некое разочарование Сталина в церковной политике, малую активность Церкви на международной арене и недостаточные успехи в этой области. Считается, что охлаждение к Церкви в 1949 году происходит в связи со срывом Вселенского Собора в Москве – вместо него происходит совещание глав и представителей Церквей. То есть Патриархия не смогла, по мнению Сталина, обеспечить единение православного мира под эгидой Москвы. И начинаются проверки. Тут-то и обвинили Карпова в том, что он дарит подарки духовенству за государственный счет – перечисляется, сколько и чего он кому подарил. В конце концов приходят к выводу, что все это было сделано с ведома. Говорили также, что он вместо того, чтобы проводить линию государства, лоббирует церковные интересы.

В 1960-м это обвинение в его адрес повторилось. Тогда сталинская политика уже, собственно, завершилась, сменилась на новую, хрущевскую, Карпову припомнили его прошлое – то, что он участвовал в событиях 1937–1938 годов, применял пытки, фабриковал дела, репрессировал невинных людей… В 1960 году его исключили из партии, правда, затем восстановили, потому что, во-первых, за давностью лет ему все это сошло с рук, а во-вторых, считалось, что дальнейшей работой он доказал, что он ценный кадр. Это было уже под закат его деятельности. Умер Карпов в 1968 году.


– После 1948 года репрессии возобновились. Насколько эти новые гонения коснулись Церкви?

– Действительно, после войны среди репрессированных было довольно много людей Церкви, но я бы не согласился с тем, что это были репрессии целенаправленно против верующих – аресты коснулись далеко не только их.

У Церкви была иллюзия безопасности. Вот как если бы мы, допустим, сейчас сидели и разговаривали в палатке – есть такой эффект: нам казалось бы, что есть стены, значит, нас не слышат. А какой-нибудь человек ходил бы рядом и всё бы слышал.

Бывало так: преподаватель Московской духовной академии начинает откровенничать, чем-то делиться, чему-то возмущаться – и всё: отправляется в неизвестность. Кто-то анекдот рассказал… За кем-то обнаружилось что-то, например публикация стихов в коллаборационистской газете, по молодости. Ведь не сразу все дела, связанные с оккупированными территориями, раскручивали. А человек жил там, мальчишкой написал стихи, их напечатали… а когда это обнаружилось спустя годы, всё, он уехал на 10 лет в лагеря.

У Сталина не было такой цели – ослабить Церковь, выбить каких-то церковных людей, просто заодно и они попадали под репрессии.

Кстати, и храмы, вопреки утверждениям некоторых публицистов, продолжали открывать, но уже очень дозированно.


Выросли же!

– Как бы вы сейчас охарактеризовали значение встречи 4 сентября 1943 года для Русской Православной Церкви?

Значение, конечно, огромное. Церковь вздохнула свободнее: прекратился постоянный каток репрессий, она выстояла в плане физического выживания, восстановила свои структуры, начала вести какую-то более-менее нормальную, пусть и поднадзорную, церковную жизнь и вполне легально.

Да, оставалась двойственность положения Церкви, но таковым было и положение всего общества! Никакой свободы не было, всё контролировалось, в кадровых вопросах был жесткий надзор. А с другой стороны – большинство священников были в возрасте, с огромным жизненным опытом, и они передали его молодежи.

Отношения с властью были тяжелые, но – жили, выживали и, собственно, это та Церковь, в которую мы пришли, где были воспитаны замечательные пастыри, многие из которых уже ушли от нас, кто-то еще остается – это те, кто пришел в духовные школы в войну и сразу после нее. Выросли же! Была обеспечена преемственность, что всегда очень много значит в церковной жизни.

С Алексеем Светозарским беседовала Валерия Михайлова
5 сентября 2016 г
Источник.

Tags: История, Православная вера
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Comments for this post were disabled by the author