kotmusico (kotmusico) wrote,
kotmusico
kotmusico

Category:

Меж двух зол. Исторический выбор Александра Невского. Часть II.


Воинство Божие, пришедшее на помощь Александру.
Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Изложенная точка зрения И. Н. Данилевского настолько близка взглядам Дж. Феннела, и даже во многом шире их, что отпадает надобность в их изложении, но имеет смысл вступить в полемику с двумя историками одновременно и попытаться все же понять, в чем смысл подвига Александра Невского, за который его благодарят потомки.


«Невская битва» и «Ледовое побоище»

В оценке двух битв оба упомянутых исследователя не отличаются друг от друга: «Две относительно мелкие победы — пишет Дж. Феннел, — над шведами на Неве в 1240 году ... и над немецкими рыцарями на льду Чудского озера — доведены в «Житии» («Повестях о житии Александра Невского», упоминаемых выше в цитатах И. Н. Данилевского и называемых традиционно, но неверно, «Житием Александра Невского». — А. У.) до эпических размеров» (С.142). Однако, замечает Дж. Феннел, «достоверные факты о борьбе Александра с Западом несколько отличаются от тех, что приводятся в «Житии». В первой половине июля 1240 года шведский отряд, в который входили шведы, мурмане (норвежцы — возможно, речь идет о нескольких норвежских рыцарях) и финны (правда, И. Н. Данилевский говорит только о шведах — А. У.), пришедший «с князем и с епискупы», высадился на берегах Невы» (С.143). Дж. Феннел не стал уточнять, по какой такой надобности они оказались на Русской земле, да еще и с оружием, и под духовным водительством епископов. Но его глубоко возмутило оказанное князем Александром сопротивление западноевропейским рыцарям, а еще больше то, что древнерусский автор «Повестей о житии Александра Невского» назвал состоявшееся сражение «великой сечей». На самом деле, по мнению Дж. Феннела, эта «великая сеча» была «не более чем очередным столкновением между шведскими отрядами и новгородскими оборонительными силами» (С.143), или, по мнению И. Н. Данилевского, — «одним из вполне заурядных эпизодов вооруженного столкновения» (С.124).

Оба историка ссылаются при этом на тот факт, «что ни летопись Суздальской земли (Лаврентьевская), ни один из шведских источников не содержат никаких упоминаний об этом событии» (Дж. Феннел. С.143). Правда, И. Н. Данилевский замечает, что псковские и новгородские летописи, хотя и вспоминают о ней, но «скромны в описании невской победы» (С. 124), в то же время о битве 1242 г. «южное летописание… вообще ничего не сообщает» (С. 127).

Факт, вроде бы, красноречивый: если часть древнерусских летописей ничего не сообщает о событии, или упоминает о нем вскользь, то оно, скорее всего, было незначительным и не заслуживало внимания ни прежде, ни, тем более, теперь, — так, или примерно так, должен рассуждать современный трезвомыслящий историк.

Но как быть тогда с тем обстоятельством, что только в двух коротких предложениях та же Лаврентьевская летопись сообщает о захвате в 1240 г. монголо-татарами Киева, а Новгородская I летопись вообще ничего не говорит о разрушении «матери городов русских»? Или это событие тоже было «одним из заурядных, но от того не менее драматичных эпизодов истории многострадальной родины» (И. Н. Данилевский. С.125)?! Однако, по сообщению стороннего наблюдателя — Иоанна дель Плано Карпини, посетившего Киев в 1246 г., от столицы Древней Руси «почти ничего не осталось, в настоящее время (т.е. спустя 6 лет после разрушения, за которые можно уже было что-то и восстановить, и отстроить заново — А. У.) в нем едва насчитывается 200 домов...» (10). А ведь это был один из крупнейших городов Европы, и дворов в нем было не менее 8 тысяч, а из 50 тысяч жителей уцелело не более двух тысяч! (11).

Но, быть может, мы действительно преувеличиваем, вслед за князем Александром Ярославичем, опасность, исходившую от шведов и немцев в 1240 — 1242 гг.?

Ведь «шведский десант 1240 года», по мнению И. Н. Данилевского, «не очень торопился осуществлять коварные замыслы. Показателем служит уже одно то, что шведы, войдя в Неву, пребывали в бездействии не менее недели» (С.125). Получается, что это двадцатилетний князь Александр проявил коварство и столь стремительно выступил «в партизанский рейд по тылам противника»(С.125), «что к нему не успели присоединиться многие новгородцы» (С. 123), не говоря уже о помощи его отца, великого князя Ярослава Всеволодовича.

Почему же так торопился молодой князь напасть на медлительных шведов? И что собирались делать шведы на Русской земле, и почему они медлили?

Чтобы ответить на эти и многие другие вопросы, нужно совершить экскурс в тридцатые годы. Еще в булле (письме) от 24 ноября 1232 г. папа Григорий IX обратился к ливонским ряцарям-меченосцам с призывом начать активную деятельность в Финляндии, чтобы «защитить новое насаждение христианской веры против неверных русских». В очередном послании от 27 февраля 1233 г. русские (Rutheni) прямо называются «врагами» (inimici). Координатором совместных действий был назначен «апостольский легат» Вильгельм Моденский. Однако в ближайшие годы другие заботы и соседи Руси занимали крестоносцев. Но в папской булле от 9 декабря 1237 г. Григорий IX обращается уже к шведскому архиепископу и его суффраганам-епископам с призывом организовать «крестовый поход» в Финляндию «против тавастов» и их «близких соседей». «Очевидно, — замечает Б. Я. Рамм, — что призывая крестоносцев уничтожать «врагов креста», папа имел в виду наряду с тавастами также карелов и русских (тех самых «близких соседей» — А. У.), в союзе с которыми тавасты в эти годы энергично противились католической экспансии» (12). Интересно отметить, что призыв этот приходит после объединения (при участии той же папской курии) в 1237 г. ливонского Ордена меченосцев с Тевтонским орденом, владевшим значительной частью Пруссии.

В свою очередь, Вильгельм Моденский по распоряжению папы стал активно формировать антирусскую коалицию. При его участии 7 июня 1238 г. в Стенби, резиденции датского короля Вальдемара II, состоялась встреча короля с магистром уже объединенного Тевтонского ордена в Ливонии Германом Балком. Тогда был составлен договор по Эстонии, согласно которому треть завоеванных земель отдавалась Ордену, остальные — датскому королю (13). Тогда же обсуждался и вопрос о совместном выступлении на Русь трех главных участников коалиции: с одной стороны — датских крестоносцев, располагавшихся в Эстонии, тевтонцев из Ливонии и крестоносцев, обосновавшихся в Финляндии, а с другой — шведских рыцарей (14). «Единственный раз в истории объединились три силы западноевропейского рыцарства: шведы, немцы и датчане — для нападения на русские земли» (15). Уже и западные ученые начинают склоняться к мнению, что этот поход шведов был «крестовым» и предпринимался под нажимом папы: «Возможность для шведов вести боевые действия на Неве в 1240 г. была связана со Вторым (! — А. У.) шведским крестовым походом в Финляндию», — пишет профессор Копенгагенского университета Джон Линд. «Вслед за Галленом мы склонны считать, что упомянутый крестовый поход может расцениваться как результат папской буллы 1237 г. Он был предпринят вскоре после призыва папы Григория IX. В этой связи шведская военная экспансия на Неву в 1240 г. — звено шведской экспансии на Восток, что особенно активно проявляется в начале XIV в. и будет преследовать цель установления контроля над водными путями в регионе Ладожского озера, рек Невы и Волхова»(16). «...Что поход носил характер «крестового», указывает и отмеченное летописью наличие в войске, пришедшем на Неву, нескольких «пискупов» (упомянуты летописью во множественном лице); в обычном походе, не носившем религиозной окраски, нескольким епископам было нечего делать» (17).

Если учесть, что в Шведском государстве на то время насчитывалось всего шесть епископов, включая и Финляндского, то «присутствие в войске даже двух (тем более трех) епископов означало участие в ходе значительной части руководителей шведской церкви» (18).

Теперь можно объяснить, почему медлили высадившиеся на берегу Невы в первой декаде июля шведы, и почему так спешил Александр Ярославич: шведы дожидались немцев, но те опоздали. И хотя 15 июля 1240 г. князь Александр Ярославич разбил шведов, у него уже не осталось сил для отражения в августе-сентябре нашествия с запада «задержавшихся» немцев. Немецкие рыцари, не торопясь, захватили крепость Изборск, разбили посланный на выручку Изборска отряд из Пскова, взяли вскоре и сам Псков, и подошли на 30-40 верст к Новгороду. Они оккупировали берега Невы, Ладожские земли и Карелию, построили близ Финского залива крепость Копорье. Если монголо-татары прокатывались волной, опустошая русские земли и увозя все, что можно было забрать с собой, то немецкие католические рыцари основательно оседали на захваченных землях. И даже получали на это из Рима «узаконенное право». «Благородным» жестом папа Григорий IX «отдал» захваченные крестоносцами русские земли эзельскому епископу Генриху, который в апреле 1241 г., в свою очередь, заключил договор с рыцарями, по которому управление землями передавал им, в том числе и сбор податей (поскольку «на них падает труд, издержки и опасность при покорении язычников», в число коих были причислены и православные христиане), десятую часть которых забирал в пользу католической церкви (19).

Даже в среде западноевропейских ученых постепенно складывается мнение о «наличии непосредственной связи между выступлением немецких рыцарей и предшествующим ему шведским наступлением на Неве». Как замечает Э. Хеш, можно «сделать более или менее убедительные выводы из очевидного положения дел одновременных военных операций 1240-1241 г.». «Свои приоритетные права в самой стране и свою долю в новых завоеваниях оспаривали друг у друга немецкие, датские и шведские епископы, рыцари Ордена в Пруссии и Лифляндии... и внявшие призывам к крестовым походам рыцарские вассалы. Далеко идущие планы в отношении Восточных земель, которые не исключали также и севернорусских территорий, можно было бы прежде всего ожидать от Папской курии. Особенно активна она была во времена понтификата Григория IX (1227-1241). Первые попытки координации миссионерских (?! — А. У.) усилий предпринимались уже при его предшественниках Иннокентии III и Гонории III. Вышеупомянутые папы действительно пытались путем неоднократных призывов к крестовым походам в 20-е и 30-е cc. XIII в. помочь притесняемой молодой церкви Финляндии, обязать к активной помощи как епископов Севера, так и рыцарский Орден» (20). «Притесняемой», надо полагать русскими, поскольку еще в 1227 г. Ярослав Всеволодович «крести множство Корелъ, мало не все люди» (21), которые вместе с тавастами и емью выступили против католиков шведов (22), (т.е. «молодой церкви Финляндии» по Э. Хешу), и противостояли продвижению католицизма на свои земли. Тогда-то в «миссионерскую деятельность» включились крестоносцы, мечем внедряя католицизм.

Изгнавшие в 1240 г. молодого князя новгородцы видимо успели за год ощутить прелести «цивилизованной жизни», принесенной рыцарями на их земли, и вновь призвали Александра Ярославича в Новгород. В 1241 г. стремительным ударом он захватил Копорье и разбил немцев на побережье Финского залива. Его активность не вызвала восторга у подбиравшегося к вековому рубежу папы Григория IX. В новой булле от 6 июля 1241 г. он призывал уже норвежского короля содействовать «крестовому походу... против язычников в земли соседних», что, по мнению Б. Я. Рамма, означало «Прибалтику, районы Финского залива, где развернулась большая война против Руси» (23).

В то время, как, по словам Дж. Феннела, «немецкие рыцари были менее активны», князь Александр в начале 1242 г. вернул еще и Псков и перешел на эстонско-немецкую территорию, явно напрашиваясь на непонятное И. Н. Данилевскому столкновение «с достаточно сильным и опасным для Новгорода и Пскова... противником». Такая оценка силы врагов молодого князя несколько отличается от его же, И. Н. Данилевского, утверждения, высказанного ранее, что в Ливонском и Тевтонском орденах число крестоносцев не превышало ста пятидесяти человек [Дж. Феннел придерживается мнения, что в двух орденах было чуть более ста рыцарей (С.143)]. Если сто пятьдесят рыцарей — это «достаточно сильный и опасный противник», а гибель 40 рыцарей при Шяуляе — это «сокрушительное поражение», то выведенные из строя в Ледовом побоище 26 рыцарей — всего лишь рядовое сражение...

Дело здесь, конечно же, не в самих рыцарях, а в том небольшом отряде от 8 до 30 человек, который каждый из рыцарей возглавлял в зависимости от своих материальных возможностей. В отряд входили профессиональные воины — лучники, оруженосцы и т. д., нанятые за деньги или взятые из своих крепостных рыцарем. То есть, немецкие рыцари, атаковавшие вместе с набранными эстонцами 5 апреля 1242 г. дружину Александра Невского, действительно представляли собой значительную военную силу и цифры русских летописей, не выглядят надуманными. Но эта значительная военная сила разбилась о стратегию Александра Ярославича, мужество новгородцев, псковичей и владимирцев, присланных его отцом Ярославом Всеволодовичем под предводительством родного брата Александра — Андрея.

Если бы это было рядовое столкновение, то, думается, Тевтонский орден не стал бы в 1243 г. в Новгороде подписывать мирный договор с Александром Невским, согласно которому Орден отказывался от всяких территориальных притязаний на русские земли (24). Уже сам этот факт свидетельствует о действительно большом значении Ледового побоища в судьбе русских северо-западных земель.

Оценили и рыцари-католики силу Александра Ярославича и заключили 1 октября 1243 г. соглашение о новом союзе между епископами Риги, Тарту, Эзеля и Тевтонским орденом в Ливонии о взаимной защите и помощи, но уже без идеи и призыва воевать Русь (25).

Спустя только 10 лет, в 1253 г. немецкие рыцари предприняли новую попытку напасть на Псков, но на сей раз — неудачную; а в 1262 г. тевтонцы потерпели поражение — сдали Юрьев (Тарту) сыну Александра — Дмитрию и брату Ярославу Ярославичу. Как сетует Дж. Феннел, «шведы могли соревноваться с немцами в бездеятельности (их завоевательная политика явно более по душе английскому профессору. — А. У.). Единственный раз они появились на русской границе в 1256 году, возможно (деликатная оговорка! — А. У.), в ответ на призыв папы Александра IV к общему крестовому походу против «язычников» Восточной Европы» (С.155). (Уже сам факт признания Дж. Феннелом существования идеи крестового похода против «неверных» русских, т.е. «неверных христиан», «язычников», поддерживаемой папой Римским, — сам по себе отраден). Но шведы испугались русских, когда узнали, что те собирают силы и послали в Суздаль за подкреплением. Этого было достаточно, чтобы рыцари «побегоша за море».

Так был ли смысл в этих двух сражениях — на Неве и Чудском озере, если, по замечанию того же Дж. Феннела, князь Александр Ярославич «отбил у шведов охоту совершать набеги на русскую территорию еще на четверть столетия» (С.155), т.е. до 1281 г.?

А, может быть, при крестоносцах жилось бы лучше? И после них, если бы «перерешить» все тогда?

«Христовы воины»

В 1202 г. по призыву молодого, энергичного и честолюбивого папы Иннокентия III (1198-1216) крестоносцы (костяк которых составляли французы, немцы и итальянцы) отправились в свой четвертый крестовый поход в мусульманский Египет и Палестину для освобождения колыбели христианства — Иерусалима. Но... оказались («почему-то») у стен Византийской столицы — Константинополя, издавна, еще со времен первых трех крестовых походов, поражавшую своими богатствами и великолепием.

Под благовидным предлогом защиты справедливости — восстановления на престоле свергнутого византийского императора Исаака II Ангела — крестоносцы захватили в июле 1203 г. столицу Византии и изгнали узурпатора Алексея III, нашедшего убежище у Романа Галицкого.

По ранее взятым на себя обязательствам, сын Исаака II Ангела, ставший 1 августа соправителем отца и императором Алексеем IV, должен был за оказанную их императорскому дому услугу заплатить крестоносцам 200 тыс. серебряных марок и подчинить греческую церковь папе Римскому. Получив половину обещанной суммы и захватив еще около 60 греческих городов, «христовы воины» принялись активно вводить на оккупированной территории церковную унию (т.е. «воссоединение» церквей с подчинением православной церкви католической), заменив православных патриархов — Константинопольского и Антиохийского — латинскими, легко признавшими папу Иннокентия III (равно и друих) не только «наместником апостола Петра» на земле, но и Божьим!

По сути дела началась открытая война западных христиан против восточных (православных), именуемых католиками после разделения в 1054 г. церквей «еретиками» и «раскольниками», и даже «врагами Господа» (вот почему и русские были названы в папских буллах «неверными» и «язычниками»).

Еще в середине XII в., во время второго крестового похода, католический фанатик епископ Лангрский уже мечтал о взятии Константинополя и побуждал французского короля Людовика XII заявить, что византийцы не являются «христианами на деле, а лишь по имени», что они показали себя виновными в ереси, а изрядная часть крестоносцев полагала, что «греки вовсе не были христианами и что убивать их — это меньше, чем ничто», — замечает крупнейший знаток средневековой западноевропейской цивилизации Жак Ле Гофф. Обращает на себя внимание его характеристика «представителей западноевропейской цивилизации»: «По отношению к грекам латиняне испытывали смесь зависти и презрения, идущего от более или менее подавляемого чувства неполноценности ... Это была рефлекторная реакция воинственного и бедного варвара на богатого цивилизованного человека» (26).

С самого начала похода предпринимались и другие попытки объяснить эту метаморфозу с изменением маршрута, как чистой случайностью (см. воспоминания участников захвата Константинополя — маршала Шампани Жоффруа де Виллардуэна и французского рыцаря Робера де Клари) (27), или «коварством» венецианцев и итальянского маркиза Бонифация Монферратского, особенно ненавидевших соперничавший с Венецией в Средиземном море Константинополь, и потому охотно переправивших на своих кораблях за приличную плату в 100000 тыс. серебряных марок крестоносцев под стены византийской столицы.

Имелись, однако, и более весомые причины, нежели ненависть, деньги или даже восстановление на троне (за деньги, конечно) Исаака II Ангела, — малоизвестные или вовсе не известные участникам похода. Они-то и привели крестоносцев не в исламизированную Палестину, а в православную Византию (28).

Еще в сентябре 1198 г. папа Иннокентий III обратился с требованием к Франции, Англии, Венгрии и государствам Германии и Италии выделить к марту 1199 г. военные отряды для планируемого четвертого похода в Святую землю. Аналогичное послание было адресовано и византийскому императору Алексею III, хотя и узурпатору, но тогда признаваемому Римом. В нем довольно жестко и даже с угрозой был поставлен вопрос об «объединении» (унии) двух христианских церквей, естественно, с подчинением греческой церкви папе Римскому. Так было положено начало в реализации планов папы Иннокентия по созданию единой теократической Латинской империи (напомню, что императора и королей короновал папа, а неугодных отлучал от церкви) на обширной территории Европы, Малой Азии и Северной Африки.

Однако, даже угрозы применения силы Западом не поколебали позиции православного (и самоуверенного!) императора Алексея III, и он решительно отклонил предложения папы. Вот тогда-то, фактически, и была предрешена его участь, и стали сгущаться тучи над «вторым Римом» в истории христианства — Константинополем, и нависла угроза открытой войны. Папа всецело разделял культивировавшуюся в католических кругах теорию, согласно которой война со «схизматиками» — православными, приравнивалась к войне с еретиками и язычниками. А в 1203 г. нашелся и более сговорчивый претендент на византийский престол — царевич Алексей, ставший с помощью латинян императором Алексеем IV.

Но благородное прикрытие — восстановление законной власти — использовалось недолго. Алексей IV не смог скоро расплатиться с крестоносцами за оказанную ему услугу, чем вызывал у них все большее и большее раздражение. Впрочем, не только у завоевателей появилось оно. Усилившееся недовольство политикой отца и сына Ангелов «продавшихся латинянам», высказывали православные греки, заволновавшиеся, по словам византийского хрониста Никиты Хониата, как «безграничное и вольное море при сильном ветре, угрожая бунтом» (29).

Под общественным нажимом Алексей IV вынужден был пойти на разрыв с крестоносцами, до конца не выполнив своих обещаний. Разгневанный дож Дандоло заявил своему ставленнику: «...Припомни-ка, что мы возвысили тебя из ничтожества, а затем мы сделали тебя сеньором и короновали императором... Мы вытащили тебя из грязи... мы же втолкнем тебя в грязь; ...отныне и впредь я буду чинить тебе зло всей своей властью», — засвидетельствовал их разговор Робер де Клари (30). Латиняне решили сами добиваться своих «прав».

В январе 1204 г. вспыхнуло городское восстание против Алексея IV. Им воспользовались греческие аристократы и возвели на престол под именем императора Алексея V сановника из своей среды Алексея Дуку, надеясь, что он сможет организовать защиту Константинополя от крестоносцев.

Новоиспеченный император поспешил поскорее расправиться как с предводителем народа Николой Канавой, так и со своим предшественником Алексеем IV (его отец Исаак II Ангел умер чуть раньше). Это дало повод латинянам для очередной кампании по защите справедливости. «И все церковнослужители, и те кто имел полномочия от апостолика (...), — пишет Жоффруа де Виллардуэн, — согласились в том, что тот, кто совершил такое убийство, не имеет право держать землю, и те, кто согласился с подобным, — суть соучастники убийства, а кроме того они (т.е. греки — А.У.) уклонились от повиновения Риму. «Посему мы говорим вам, — сказало духовенство, — что война является правой и справедливой». И все, имеющие «правое намерение завоевать эту землю и поставить ее в подчинение Риму», получат от папы отпущение грехов» (31).

«Защитники справедливости» не забывали и о собственных интересах. Крестоносцы не торопясь готовились к осаде столицы и разрабатывали план построения на месте Византии Латинской империи с выборным императором и договор дележа трофеев — от земель и дворцов до церковных святынь. Греки так и не сумели противостоять более сильным и организованным крестоносцам. 13 апреля 1204 г. Константинополь пал, а вместе с ним пала и Византия: 57 лет на ее территории властвовали «цивилизованные латиняне».

Чтобы не выглядеть субъективным, оценку их правления позаимствую у выше упоминавшегося авторитетнейшего французского медиевиста Жака Ле Гоффа из его широко известной монографии «Цивилизация средневекового Запада»: «...Походы сделали непроходимый ров, разделивший Запад и Византию, и вражда между латинянами и греками, обострявшаяся от похода к походу, вылилась в Четвертый крестовый поход и взятие Константинополя крестоносцами в 1204 г.; вместо того, чтобы смягчить нравы, священная война в своем неистовстве привела крестоносцев к худшим эксцессам, начиная еврейскими погромами, которыми отмечены пути их следования, и кончая массовыми избиениями и грабежами (...) в Константинополе в 1204 г., о чем можно прочитать в сочинениях как европейских хронистов, так и мусульманских и византийских; ...а духовно-рыцарские ордена, оказавшиеся в конечном итоге неспособными защитить и сохранить Святые земли, осели на западе, чтобы предаться там всем видам финансовых и военных злоупотреблений» (32).

А вот свидетельство самого участника взятия Константинополя, маршала Жоффруа де Виллардуэна: «Каждый ввел своих людей во дворец, который был сдан ему, и приказал стеречь сокровища. И остальные ратники, которые разбрелись по всему городу, захватили изрядную толику; и добыча была столь велика, что никто бы не мог сказать вам, сколько там было золота и серебра, (...) и всяческих драгоценных вещей, какие когда-либо имелись на земле. И Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, со всей правдивостью свидетельствует по истине и по совести, что со времени сотворения мира никогда не было в одном городе захвачено столько добычи (Робер де Клари, ссылаясь на греков, писал, что в Константинополе было сосредоточено две трети богатств всего мира. — А. У.). Всякий взял себе жилище, какое ему понравилось, а их было достаточно. Так разместилась рать пилигримов и венецианцев. И велика была радость из-за чести и победы (...), ибо те, кто находились в бедности, теперь пребывали в богатстве и роскоши...» (33).

Правда, маршал из Шампани тактично умалчивает куда же девались владельцы домов и богатств?

Жак Ле Гофф замечает, что в штурме Константинополя «латиняне наконец-то утолили зависть и ненависть к византийцам» — «грабежом и жестокой резней мужчин, женщин и детей». «Сами сарацины (мусульмане. — А.У.), — пишет византийский хронист Никита Хониат, — более добры и сострадательны по сравнению с этими людьми, которые носят на плече знак Христа» (34).

Похоже, захват Константинополя в 1204 г. «цивилизованными европейцами» (Византии доставалось и ранее — во времена II и III крестовых походов в 1147 и 1189 гг.) подготовил окончательную гибель христианского государства в 1453 г., ибо Византия так и не смогла воспрянуть после 57-летнего существования на ее территории Латинской империи и оказалась в XV в. нетрудной добычей для турок.

Небольшим островком Православия на бывшем пространстве Византийской империи оставалась Никейская область, в которой пребывал православный патриарх, утверждавший, кстати сказать, новых митрополитов для Руси. (К этому вопросу мы еще вернемся ниже).

Русские не только были наслышаны о грабеже и насаждении «новых законов» на территории Византии, но, немногим спустя, и сами ощутили на себе эти «новые законы». Как повествует с рыцарской прямотой, не пытаясь даже смягчить впечатления, участник крестовых походов Генрих Латвийский в «Хронике Ливонии», во время нападения «братьев-рыцарей» в 1219 г. на Псков, они «стали грабить деревни, убивать мужчин, брать в плен женщин и обратили в пустыню всю местность вокруг Пскова, а когда они вернулись, пошли другие и нанесли такой же вред и всякий раз уносили много добычи». Их «миссионерская» деятельность сводилась к тому, что «... они поселились в русской земле, устраивали засады на полях, в лесах и деревнях, захватывали и убивали людей, не давая покоя, уводили коней и скот и женщин их». Спустя два года, в 1221 г. крестоносцы вторглись «в королевство Новгородское и разорили всю окрестную местность, сожгли дома и деревни, много народу увели в плен, а иных убили» (35).

Мало чем отличалось поведение католиков и на Юге-Западе Руси, в Галицко-Волынском княжестве, ставшем предметом особого интереса для польских князей и венгерских королей в 10-30-е гг. XIII в.

7 октября 1207 г. папа Иннокентий III написал два послания: на Русь и в Венгрию. В последнем говорилось о необходимости миссионерской деятельности среди народа, неподвластного Риму. С этими двумя письмами отправился кардинал Григорий, которому поручалось провести унию на Руси (36).

В послании «ко всему духовенству и мирянам русским» Иннокентий III сам представляет как единое целое насаждение унии в Византии и на Руси, сетует, что Русь удалилась от католической веры, как от груди матери и стала чужим ребенком. А потому он призывает русскую церковь вернуться с бездорожья на путь истины и пойти под опеку главы католической церкви. Говоря о главенстве папы в христианской церкви, он призывает Русь принять унию, мотивируя это тем, что якобы греки (Византия) уже подчинились апостольскому престолу и объединились с Римом, а потому «разве не странным кажется, чтобы часть не сочеталась (соглашалась) с целым и одна противостояла целому (выделялась из целого)?» В случае же неповиновения Руси с нею может случиться тоже, что и с Византией, — недвусмысленно предупреждает папа (37).

...Задержав у себя законного претендента на Галич — внучатого племянника, малолетнего Даниила, сына Романа Мстиславича, князя Галицкого и Волынского — польский князь Лешко Белый замыслил «по родственному» решить вопрос о правлении в Галиче и предложил своему троюродному брату, венгерскому королю Андрею II (также троюродному деду Даниила), женить его пяти (или шести) летнего сына Коломана на своей трехлетней дочери Саломеи и дать им во княжение Галич, что и было сделано в 1214 г. По крайней мере трижды — в 1215-1217, 1219 и 1227 гг. — Коломан при военной поддержке отца княжил в Галиче (38). Любой захваченный древнерусский город, а тем более — столица княжества Владимир, становился желанным объектом грабежа.»Галицко-волынская летопись», особо не заостряя на этом внимания, все же отмечает: «Въ лето 6712 (1204). Возведе Олександръ (князь Белзский, племянник князя Романа Галицкого) Лестька и Кондърата. Придоша ляхове на Володимеръ. И отвориша имъ врата володимерци, рекуще: «Се сыновець Романеви». Ляхове поплениша городъ весь. Олександру молящуся Льстькови о останце града и о церкви Богородици. Твердымъ же бывшимъ дверем, не могоша исечи, донележе Лестько приеха и Конъдратъ, и возбиста ляхы своя ти. Тако спасена бысть церкви, и останок людии» (39).

Обращает на себя внимание тот факт, что «избиению», т.е. уничтожению, подверглись жители города, добровольно (!) впустившие поляков, поскольку с ними пришел племянник Романа Мстиславича. А нападению подвергся православный храм.

Сыну Романа — Даниилу пришлось длительное время бороться и со своими зарубежными родственниками, и местными боярами, пока, наконец, он в 1238 г. не вокняжился в Галиче, а в 1245 г. окончательно не разбил под Ярославом венгерские войска зятя короля Белы IV — Ростислава, сына Михаила Всеволодовича Черниговского.

Только после этого западные соседи признали князя Даниила Романовича, в том числе и папа Иннокентий IV (1243-1254), несколько раз славший к нему своих послов для переговоров о церковной унии и совместных действий против татар. В отличии от Александра Ярославича, Даниил Галицкий, хотя и получил ярлык на свое княжение из рук Батыя в 1246 г. и назывался «мирником» его, т.е.союзником, но не всегда выполнял свои «союзнические обязательства» и противостоял, например, воеводе Куремсе, внуку Джучи, правнуку Чингисхана (40).

Думается, он готов был возглавить антиордынскую коалицию, стремился к ней, а потому готов был идти на уступки Западу. Насколько же была двуличной по отношению к нему политика Иннокентия IV свидетельствует письмо папы от 1246 г. к венгерскому королю Беле IV по поводу наметившегося брачного союза королевны Констанции и Льва Даниловича. В письме говорилось, что «браком с восточными государями он (т.е. венгерский король Бела IV — А. У.) оскверняет чистоту христианской веры» (41). Когда же чуть забрезжила чисто гипотетическая возможность церковной унии (Даниил Романович согласился обсудить этот вопрос в обмен за помощь против монголо-татар), отношение его к галицкому князю резко меняется. Вместо же помощи в Галицко-Волынское княжество в 1249 г. приезжает епископ Войцех (Адальберт), назначенный папой в русские архиепископы (42). Рассерженный Даниил Романович прогоняет его из своей земли. Папа же старается сгладить инцидент обещанием королевской короны и своего покровительства Даниилу: «Сыну, приими от насъ венечь королевьства». Князь Даниил отказывается: «Рать татарьская не престает зле живущи с нами, то како могу прияти венець бес помощи твоей» (43). Только после заверений папского легата Опизо Мессанского в скорой помощи папы против татар и таких же обещаний польских князей, Даниил Романович Галицкий принял от папских послов в 1253 г. в Дорогочине [который, кстати сказать, освободил в 1238 г. от крестоносцев-тамплиеров (44)] королевскую корону и титул короля (45). Однако помощи против монголо-татар так и не дождался! Очевидно, что папские интересы не распространялись далее введения унии на православных землях с подчинением церкви папе (46).

Александр Невский был прекрасно осведомлен об этих взаимоотношениях Даниила Романовича с его западными соседями и папой. Во-первых, его ближайшим соратником и духовным водителем был митрополит Кирилл (1243-1281), выходец из Галицко-Волынского княжества, избранный на эту должность Даниилом Романовичем. Во-вторых, брат Александра — Андрей Ярославич был женат на дочери Даниила Романовича Галицкого, правнучке византийского императора Исаака II Ангела (47). И, наконец, папа сам вскоре после коронации Даниила Романовича прислал своих послов к Александру Ярославичу, чтобы князь послушал «учения их о законе Божии» (48), т.е., видимо, для переговоров о той же унии...

А.Н Ужанков

Продолжение в следующей главе "В поисках союзников", где будет раскрыт вопрос о взаимоотношении и католиков, и православных с монголо-татарами в середине XIII в.

Источник


Tags: Жития святых, История, Православная вера
Subscribe

Comments for this post were disabled by the author